Паула
Хозяйка своей Судьбы
В нескольких шагах от Ратушной площади земля под моими ногами словно качнулась. Я расценил это как приветствие, постепенно замедлил шаг и остановился рядом с белым зданием со скошеной черепичной крышей. Лениво осмотрелся вокруг. Осенние сумерки всё ниже и ниже опускали на город густые синие ладони. Электрические огоньки слабо подсвечивали Дома Черноголовых, превращая их в два жгучих рыжих пятна на фоне беззвёздного неба. От подножия кованых фонарей у статуи Роланда Освободителя тянулись длинные тощие тени. Я зацепился глазами за одну из них и увидел, что она касается носом края моих туфель.
Смелая.
Ты стоял неподалёку от постамента и был с трех сторон окружен людьми. Красная кожаная куртка, потертые джинсы, тёмно-коричневые ботинки - в тон рубашке. Звонкая вязь гальдрастава на внутренней стороне запястья и аметистовый слепок на мизинце. Всё как обычно. Вдыхая жизнь в золотистую трость саксофона, ты немного ссутулился, и длинные пепельные волосы падали на твоё на лицо, скрывая глаза.
Зеленое пламя Нижнего мира, служащее мне сердцем, ярко вспыхнуло в моей груди.
Немного помедлив, я подошел ближе и встал слева от публики. Радуйся, - мелькнуло в голове, - радуйся, patronum, я пришел.

Течение музыки мучительно отражалось на твоём остроносом лице, и я в очередной раз поймал себя на странном чувстве, словно слушаю тебя впервые. Сочетание звуков, впитывающихся в пространство, служило ключом к двери между мирами и даровало короткую свободу таким, как я.
Мимолетный взгляд, брошенный в сторону людей, сразу дал мне понять, насколько они устали. Со стороны казалось, что они упиваются густым, как мёд, голосом саксофона, и ведутся на него, словно глупые дети - на дудочку Крысолова. Но на самом деле твои песни отталкивали их и будили в памяти какие-то старые, мучительные воспоминания. Многим хотелось убраться отсюда подальше, но они уже не могли уйти: ты успел поймать их в свою сеть, как паук, и удерживал на месте, капля за каплей вытягивая из человеческих душ тревогу, расстерянность и, конечно же, страх.
Для меня.
Какое-то время я со сдержанным интересом наблюдал за твоей добычей: вдыхал запах ещё толком не оформившегося человеческого ужаса, ловил губами пугливые снежинки недоумения. Затем снова перевел взгляд на тебя.
Разумеется, я сразу понял, что меня зовёт к себе не город, а человек. Единственный человек, который когда-либо звал меня музыкой, и единственный, кто всегда ухитрялся быть услышанным.
Этот раз не стал исключением и ты уже осведомлен – я видел это по нарочитой небрежности, с которой твои пальцы летали по золотистой трости саксофона. Тогда я усмехнулся, сделал едва заметное движение левой рукой - и на залитой светом фонарей брусчатке штрих за штрихом стала проявляться тень, будто кто-то наспех чертил её на камне углём. Едва успев оформиться, она шевельнулась, как змея, начинающая разворачивать свои кольца, и уже спустя минуту последнее из них дотянулось до твоей тени, лежащей на земле.
«Соскучился?».
Твоя тень вскинулась незамедлительно, словно только и ждала возможности подать голос:
«Нет, но хочу знать, где берут такое самомнение».
«Парой этажей ниже. Закатный туннель, третий поворот направо. Приходи в гости, покажу».
«Я так далеко больше не спускаюсь».
«Жить захочешь – и не туда спустишься... – несколько секунд я улыбался твоему хмурому упрямому молчанию. - Ладно, скажи лучше: сколько у меня времени?»
«Мало. Ты полчаса где-то валандался попусту, а я уже начинаю уставать».
- Значит, сцену бурных объятий мы опускаем, - подытожил я вслух.
Рыжий паренёк лет шестнадцати повернулся на мой голос и удивлённо взметнул брови, будто совсем не ожидал увидеть кого-то рядом с собой. Прежде чем отвернуться, я подарил ему одну из своих самых ослепительных улыбок и быстро шагнул в глубину прохладных синих сумерек, искренне жалея о том, что нет времени насладиться мучительным недоумением на его глупом лице.
Если бы в тот момент кто-то из зрителей – да хотя бы этот рыжий пенёк, уже забывший о моём существовании, - сумел отвлечься от гипнотического представления и посмотрел на чёрную тень-змею, пересекающую брусчатку у ног саксофониста, то заметил бы, как по мере моего отдаления она начала свивать кольца и стягиваться, пока не свернулась в едва различимую точку у подножия постамента и пропала, растворившись в луже фонарного света.
Но никто не смотрел.

Город дышал прелыми листьями и мокрым деревом, переливался вывесками и что-то неразборчиво шептал мне вслед. Я шел по тротуару и внимательно слушал, как музыка в моей голове проламывает дыру между мирами, не давая краям стянуться обратно.
Моё время истечёт, когда низкому, властному голосу саксофона перестанет хватать дыхания и он в конце концов оборвется, полоснув воздух лезвием последней ноты. Так было всегда. Вот и сегодня мои минуты были уже сочтены, все до одной, но я совсем не спешил, идя на зов, первым привлёкший моё внимание. Никакой пустой суеты, никакого нетерпения. Я шел по берегу узкого канала, с двух сторон обрамленного раскидистыми клёнами, и терпеливо выискивал в их кронах силуэт деревянного домика с крышей в китайском стиле и большими стеклянными окнами.
И нашел, – по медовому свету в окнах, пробивавшемуся сквозь ветви деревьев. Через мгновение я уже летел вверх по скрипящим ступеням и, потянув на себя дверь, оказался в небольшом помещении шестиугольной формы, где одуряюще пахло корицей, листьями чая и, почему-то, кислыми ягодами. К моему глубокому огорчению, чайный домик был уже полон людьми: кто-то сидел за столиками у стеклянной стены, погруженный в беседу, а кто-то удобно устроился на втором этаже, откуда днём открывался весьма удачный вид на парк и канал. Я уже бывал здесь раньше и примерно представлял, как внутри всё устроено. Смазливая девушка с красными волосами, стоявшая за прилавком, улыбнулась мне приветливо, и тут же рассеянно отвернулась, словно забыв, куда смотрела секунду назад. Другие посетители бросали на меня такие же поверхностные взгляды, совсем не чувствуя, как мой образ выскользает из памяти и забывается, словно зыбкий утренний сон.
С трудом найдя более не менее свободный угол, я закрыл глаза и прислушался. Следовало сосредоточиться и отделить твой голос от невнятного рубинового бормотания, звучавшего в моей голове.
Нет, это не здесь. На втором этажа. Я распахнул глаза и стремительно направился к синей винтовой лестнице, ведущей наверх.
К счастью, людей здесь было значительно меньше. Они расположились боком друг к другу на разноцветных подушках, разбросанных полукругом возле стеклянной стены: вытянув ноги, подтянув их под себя, глядя в окно, смотря друг на друга, засыпая на соседском плече, грея пальцы о белые бока чайных чаш, смеясь. Всех их окутывало приглушенно-золотистой дымкой, похожей на свет тлеющих в темноте свечей, и мне не составило никакого труда отыскать того единственного, кто яростно пульсировал красным. Я несколько раз аккуратно перешагнул через чьи-то вытянутые ноги и опустился на пустую подушку рядом со своей будущей жертвой, устроившись так, чтобы видеть его отражение в окне, превратившимся в большое тусклое зеркало с наступлением полной темноты.
Мужчина остался невозмутим, а вот его юная спутница, сидевшая сбоку, несколько раз близоруко моргнула, пытаясь лучше разглядеть моё ускользающее лицо в стеклянном отражении. Промучившись пару секунд, она так ничего и не поняла и решила, что показалось.
Я был позабавлен: не всем удается и такая малость. Если бы я искал новые таланты, то не преминул бы проверить на прочность этот экземпляр. Но, увы - я был всего лишь скромным пожирателем страхов, а не скучающим крылатым бездельником, и моё внимание привлекла вовсе не девушка, а её спутник.
Крупные черты лица, русые волосы, аккуратная, с рыжиной борода, шерстяной свитер под горло. Узкие прямоугольные очки, постоянно сползающие с переносицы и машинально возвращаемые обратно. Они придавали молодому мужчине обманчиво-спокойный вид и невольно сглаживали рвущуюся наружу резкость. Но хищная акулья улыбка, мелькавшая на тонких губах, когда он смотрел на свою спутницу, все равно выдавала его с головой.
Он всегда улыбался так, когда охотился. Или – я уже это видел – когда собирался с кем-то драться.
Дым и копоть войны прошли с ним через сотню прожитых жизней и обосновались в ярких, диких снах, от которых он втайне получал удовольствие. Эти картины-воспоминания постепенно стали чем-то большим, чем просто частью прошлого: они въелись ему в кожу и придали крови горький ржавый вкус. Впрочем, как раз крови на его руках я не видел, как ни старался, – ни сейчас, ни в будущем. Зато отчетливо видел лица его женщин: юных и зрелых, звонких и шумных, тихих и чутких к прикосновениям, как виолончель. Он год за годом собирал в памяти их красивые лица, как собирают коллекцию пестрых тряпок для выхода на один вечер, и отдавался этой игре с упоением, достойным истинного ценителя.
Я почувствовал как мои губы расползаются в усмешке, и поймал себя на мысли, что из этого паренька вышел бы замечательный земной коллега, доведись ему верить в нечто большее, чем в собственную смерть. Заставив себя сосредоточиться, я движение руки сбил очередной пласт его ненужных воспоминаний, хлынувший мне навстречу, и, наконец, увидел то, за чем пришел.
- Опять голова? – с сочувствием спросила девушка, чутко приметив, как спутник безотчётным движением проводит большим и указательным пальцем по линии бровей и досадливо морщится.
- Будто топор в череп воткнули, - неохотно кивнул мужчина. Любое признание в собственной слабости отнимало у него больше, чем падающий нож гильотины – у приговорённого к казни. Но голова действительно очень болит, а этой девочке, кажется, пока можно доверять.
- Давай я тебе аспирин дам, у меня есть, - она потянулась к сумке, но мужчина прервал её резким отрицательным движением:
- Нет, я и так уже сегодня одно колесо выпил. Перетерплю.
Девушка недовольно поджала губы, но в спор благоразумно решила не вступать. Тем временем, я разрубал её друга на части и вытягивал в стороны часть его тонкой оболочки, чтобы лучше разглядеть картинку, которая наводила на этого гордеца такой острый, суеверный ужас. Чтобы поймать.
...конечно, женщина. Выцветшие светлые волосы, собранные в узел на голове, болезненно заостренный нос, потрескавшиеся бледные губы, сжатые в тонкую линию. Он гнал этот образ из головы, потому что помнил её совсем другой – цветущей златокудрой нимфой и хитрой обманщицей, подло любившей его за чужими спинами. Сколько в ней было бесстрашия. Сколько жизни...
Теперь девушкой владела только болезнь, которая день за днём пираньей выгрызала надежду из тела, ставшего хрупким и ломким, как стекло.
Он старался не вспоминать о ней.
- Волки должны быть с зубами, - безмятежно говорил рыжебородый своей кареглазой спутнице буквально этим утром, зачем-то заведя речь о сострадании, - волки должны быть с зубами и не жалеть овец.
Он не жалел ту женщину - я видел это предельно ясно. Не жалел, но все еще отчетливо помнил, как целовал её, как вдыхал запах её тела; теперь ему казалось, что вместе с этим запахом он впускал в себя чужую смерть. Он смотрел сквозь собственное отражение в оконном стекле, щурясь от боли, и чувствовал умирание как-то физически, плотски, жадным дыханием на коже и скользкими пальцами по влажной спине. Он хотел отряхнуться, но не позволял себе.
Я улыбнулся.
Страх – моя пища и топливо. Среди сородичей я считаюсь гурманом: получив возможность выбраться на поверхность, я отказываюсь набрасываться на первый же заячий испуг, способный утолить мой голод, и выбираю только редкие, изысканные блюда. Да, страх смерти – простая, банальная трапеза, но страх чужой смерти, способной протянуть к тебе зяблые пальцы через время и память, – это блюдо мне по вкусу.
Я наклонился вперед, ухватил только мне видимую красную нить за конец и потянул.
- Что, совсем плохо? – кареглазое дарование отставляет чашку с чаем и говорит каким-то другим, низким голосом: – Я тебя сейчас заставлю таблетку выпить.
- Да нет, - лоб мужчины внезапно разглаживается, и он с видимым облегчением откидывается на синюю подушку, подставленную под спину, - думал, голова сейчас надвое расколется, но, кажется, отпустило.
Меня тоже. Спускаясь обратно вниз по винтовой лестнице, я чувствую, как сквозь ватную стену глухоты ко мне вновь уверенно пробивается низкий, тягучий голос саксофона. А это значит, что наше с тобой время еще не истекло.
Хорошая новость.
Прежде чем покинуть чайный домик, я обернулся и в последний раз посмотрел в спину человеку, который, сам того не зная, стал моей первой за сегодня добычей. Еще наверху стало очевидно, что его настоящая смерть выглядит совсем по-другому – не серым призраком на больничной койке, а стылой старухой в тюлевом платье, наброшенном на полуголое тело. Однажды они столкнутся на улице другого города, где он проследит за ней долгим оценивающим взглядом и широко усмехнётся, отдав должное смелости эксцентричной незнакомки. Он никогда не узнает, что единственная причина, по которой в тот день смерть пройдет мимо, даже не взглянув на него, – это жгучий страх перед ней, который забрал с собой я.
Тяжелая дверь поддалась неохотно и прохладный октябрьский воздух лизнул мне лицо.

Город бесшумно засыпал.
Вначале он казался мне до отвращения серым. Скучным, тусклым, безобразным. Пустым. Его присыпанные пылью краски, узкие улицы и безнадежная провинциальность вызывали во мне сильнейшее чувство раздражения и не имели ничего общего с образами тех великих, прекрасных, каменных городов, которые я усилием рассудка мог вызвать из недр своей памяти.
Ты выслушивал яростную критику в адрес своего города с добродушием сенбернара, чем доводил меня до исступления. Ведь я действительно помнил куда более достойные места, где тебе приходилось жить: насквозь пропахшие морской водой, жареным мясом и лавром, с влажными стенами домов и душными летними вечерами. Помнил и другие: с колючим морозным воздухом, едва пригодным для дыхания, высоким небом, яростно разгорающимся по ночам зелеными всполохами, темным северным морем, с рёвом бьющимся о скалистые берега, и с твердой землей, пропитанной холодом и солью. Ничто в твоём царстве приглушённости не могло сравниться с теми местами даже отдаленно, как не могла грязная дождевая лужа на обочине дороги сравниться с безбрежным океаном, который никогда не кончался, никогда не менялся, был свободен, свиреп и вечен.
Ты слушал, смеялся и утверждал, что я не выношу срединный мир - это было неправдой; я не выносил смрада вырождения.
Тогда ты бережно взял в руки саксофон, немного задумался, прежде чем поднести его к губам, и сыграл:
...про тонкие шпили в низких облаках, несмелое сентябрьское солнце, горластых чаек над широкой рекой, теплые камни, запах виноградного сока, руки в карманах, улыбку, тусклый жемчужный свет...
...про морозный воздух, его дыхание на похолодевших пальцах, крошечные человеческие силуэты на льду, пряный запах глинтвейна, снег на крышах домов, полуосвещенный подвал, дрожащее пламя свечей и потемневшие глаза человека, смотрящего в пустой бокал...
...про синий трамвай, туман за окном, скользкие улицы кажущегося пряничным городка, безмолвное ожидание, знакомый голос за спиной, распахнутые глаза, всплеск воды, мокрые ладони - от крови, тишину, безразличие и нож, выброшенный в канал...
...про вечер августа, разлитое вишнёвое пиво, оттоптанные ноги, чей-то смех и «ты знаешь, что я тебя ненавижу?!», сгустившийся сумрак, первые аккорды фортепьяно, едва заметную фигурку на сцене и светлый мужской голос, льющийся из динамиков...
...про тысячи поднятых в воздух рук, дурацкую улыбку на лице и длинные белые лучи прожекторов, превращающиеся в звезды ...
Потом замолчал.
- Ты прекратишь когда-нибудь романтизировать свои привязанности? – сварливо осведомился я.
- Только если ты перестанешь быть одной из них, – был спокойный ответ.
Я тогда не нашелся, что ответить, и больше мы не спорили.
Пролет моста над каналом, разбивающим парк на две части, горел синим электрическим светом. Еще издали мне в глаза бросился деревянный прогулочный катер у моста, казавшийся пустым: ни горящих ламп, ни людей на палубе, ни шума мотора. Почувствовав легкое любопытство, я позволил себе отвлечься от мысленных поисков новой добычи и присмотреться внимательней. Причалов для лодок в этой части канала не было. К тому же, катер не плыл по заданному маршруту, как другие туристические корабли, а просто неподвижно висел на воде. Редкие прохожие в парке не обращали на судно никакого внимания и просто шли дальше, даже не повернув головы. Поддавшись внутреннему чувству, я выждал еще пару секунд и увидел, как очередной кораблик, показавшийся на ленте канала, поплыл прямиком на наблюдаемый мной, бесшумно рассек его насквозь и как ни в чем не бывало скрылся из виду, нырнув в синий свет под мостом.
Очень интересно.
Пронзённый внезапной догадкой, я нарочито медленно, едва переставляя ноги, прошёл чуть вперед и встал так, чтобы видеть нос призрачного катера. Стоило это сделать, как многое встало на свои места; по моему лицу сама собой растеклась нервная усмешка.
На передней части палубы уютно расположились двое: длинноногий парень с пышной копной светло-русых волос, торчащих во все стороны, и рыжая девушка в чёрных солнечных очках, похожая на подростка. На коленях у парня лежал толстый альбом для рисования, в котором он что-то сосредоточенно чертил. Его спутница, в свою очередь, неподвижно полулежала на деревянной скамье, подставив угловатое лицо лучам синего электрического света.
Я хмыкнул.
Обычно мы с крылатыми стараемся избегать друг друга и не пересекаться без надобности. По меньшей мере до тех пор, пока одна из сторон не начинает создавать другой проблемы. Впрочем, в стычках с этими ребятами мы всегда находились в заведомо проигрышном положении, так как срединный мир оказывался к ним куда благосклоннее. По крайней мере, в таких местах, как это.
И если они появились передо мной первыми – а это было именно так – значит, им что-то было от меня нужно.
То ли почувствовав на себе взгляд, то ли просто решив, наконец, прервать немую сцену, юноша оторвался от своего рисования и как ни в чем не бывало помахал мне рукой. Я ответил кривой улыбкой. Несмотря на всю двусмысленность ситуации, любопытство уже разгорелось во мне с удвоенной силой. Тогда паренёк повернулся к своей напарнице, которая продолжала меня игнорировать, и сказал ей что-то с очень серьезным видом. Почти не меняя позы, девушка вскинула вверх правую руку, сжатую в кулак, и сделала в воздухе быстрое бьющее движение наискосок.
Мир качнулся, воздух мелко задрожал и его вязкие волокна над головами крылатых раздвинулись. Сквозь них я увидел что-то похожее на толпу движущихся теней, а затем из этого марева на меня взглянуло женское лицо, обрамленное жидкими светлыми волосами. На моих губах тут же возник острый привкус жжения, словно при виде новой, столь желанной жертвы...
Так-так. Крылатые сами предлагают мне добычу? Сами открывают к ней дверь? С чего бы вдруг?
Видимо, этот вопрос явственно отразился на моем лице, потому что парень сразу кивнул в сторону открытого портала и произнес так, чтобы я услышал:
- Очень мешает.
Мы уставились друг на друга одновременно: я - насмешливо-недоверчиво, он - со спокойной открытостью.
Пришлось быстро взвесить в уме все «за» и «против». Если это ловушка, предназначенная для того, чтобы выбросить меня из срединного мира раньше срока, то затея откровенно дурацкая: этим двоим ничего не стоило избавиться от нежеланного гостя в своём городе, не устраивая цирк. Так зачем? Я не настолько крупная рыба, чтобы ловить меня на живца. С другой стороны, если страх, который они хотели мне скормить, всерьёз мешал их работе, это означало, что в будущем мне будут крупно должны.
Серьёзный аргумент. Хоть и небезопасный.
Поразмыслив таким образом еще пару секунд, я решил рискнуть и коротко кивнул в знак согласия. Затем я перевёл взгляд на дрожащую дыру в воздухе, подался вперед, сосредоточился и шагнул.

Торговый центр, в который меня вынесло, точно не был Нижним Миром. Это радовало. Если бы мой дом был похож на это блеклое убожество, имело бы смысл всерьёз задуматься о переезде.
«Совершенно ни к чему так нервничать, - в который раз твердил я себе, вступая на ступеньку экскалатора. – Нет абсолютно никаких на то причин. Всё будет хорошо. Они все умрут».
Я всегда старался избегать больших скоплений людей в закрытых пространствах. Дрожащий, запутанный эмоциональный фон, неизбежно возникавший в таких местах, вызывал у меня раздражение и серьёзно мешал поискам по-настоящему ценной добычи. А бледные подобия людей, вяло передвигающиеся внутри этого здания, напоминали толстых сонных рептилий, и от одного их вида у меня сводило зубы.
Я умел вылавливать жемчужины со дна моря любой глубины, но не любил портить себе настроение дважды за сутки.
Быстро осмотрев весь второй и третий этаж и не зацепившись ни за кого интересного, я уже начал подозревать, что крылатые и правда решили таким извращенным способом отнять у меня время. С них станется. Перестав бесцельно кружить, я остановился и прислушался. К счастью, голос твоего саксофона все ещё непрерывно звучал в моей голове, но я не мог не заметить, что с каждой минутой он отдалялся все дальше и дальше, грозя вскоре затихнуть. Наше время истекало, а у меня не было ещё и второй добычи: я всерьёз начинал злиться.
Тогда мой полный досады взгляд, наконец, упал на неё: молодая, слегка полная женщина стояла всего в нескольких шагах от меня, опершись руками об перила, и смотрела вниз, на первый этаж. У неё была очень светлая кожа, мягкие черты лица и светлые волосы, собранные в короткий хвост на затылке.
На моих губах тут же возникло знакомое жжение, а в голове, одна за другой, начали загораться маленькие синие точки. Мой недавний знакомый из чайного домика излучал вокруг себя волны знойного летнего жара; от этой же девушки тянуло легким прохладным бризом, дующим с солёной поверхности северного моря.

Она была одна, но, кажется, кого-то ждала. Я сделал едва заметный шаг в её сторону, вытянул вперед руку и, ловко ухватившись за конец тонкой синей нити, потянул.
...все страхи держат людей по-разному. С кем-то они не церемонятся и накрывают разом, мгновенно погребая жертву под собой, - и это страшная, неблагодарная смерть. Кого-то они просто годами колют в висок тонкой спицей, не позволяя ни отвлечься, ни отдохнуть. Для кого-то они – как редкие украшения, чьей царственной тяжестью на груди можно искренне наслаждаться.
Страхи этой девушки крепко держали её за руку, как верные друзья.
Первой мне в глаза бросилась боязнь умереть от смертельного недуга. Затем – жидкий, темно-коричневый страх неизвестности. Потом - кипучий страх однажды вернуться в пустую тёмную квартиру и понять, что там никого нет и не будет.
Страх скорой гибели человечества. Страх сойти с ума - и не заметить.
Я рассекал волны плывущих на меня образов, как пловцы рассекают руками тугие потоки воды.
Редкая находка, практически клад. Если бы у меня оставалось чуть больше времени, я бы пренебрёг собственными правилами и попробовал на вкус те её страхи, что не сияют. Любой крылатый, не задумываясь, сделал бы это просто из жалости, а мне было всего лишь любопытно.
Но времени не было.
Когда я, наконец, добрался до цели, голос твоего саксофона на мгновение увяз в возникшей вокруг тишине, а зеленоё пламя в моей груди похолодело.
Не эмоция, не абстракция и не человек: мириады и мириады синих огней, горячих и пульсирующих, крупной солью рассыпаных по ленте чёрного небосвода, покрытого яркими лиловыми кляксами. Далёкие огни, кружащиеся в хороводе, они мигали и гасли один за другим под звуки чистой, чарующей песни.
Больше всего на свете она боялась того, что во Вселенной с каждым днём рождалось всё меньше новых звёзд...
Я широко раскрыл глаза.
В моём мире тоже есть звёзды: до них можно дотянуться, если достаточно долго идти босыми ногами по белому песку. Но ни одна из них не похожа на те, что властвуют над срединным миром. Ни у одной из них нет голоса, способного заставить нас закрыть глаза и видеть сны о мирах, куда нам нет дороги.
Поэтому единственной возможностью увидеть небо остаётся взглянуть на него глазами людей.
«Очень мешает», - повторил тихий мужской голос в моей голове.
Если звёзд и в самом деле стало рождаться меньше, упрямые крылатые делали всё, чтобы это предотвратить. А моя жертва, выходит, боялась этого так нелепо, представляя себе картину так ярко, что большинство их усилий под небом этого города наверняка разбивались. Я внутренне усмехнулся: пресловутая сила человеческой воли. Большинство из них растрачивало её на то, чтобы собственноручно вдохнуть жизнь в собственные же страхи.
Чарующая песня убаюкивала, синий свет лился на меня подобно дождю. Завороженный, я стоял на месте, подставившись под него и жадно вбирая в себя каждую каплю. Этот поток настолько захватил меня, что я не сразу заметил, как начал становиться тяжелее. Не почувствовал, когда стал опускаться на дно, словно камень - в воду, которая все дальше и дальше уводила меня от ярких лиловых клякс на чёрном небе, синих звезд и белой колыбельной...
Я коснулся дна... и споткнулся, упав на пол лицом вниз.
Рядом раздался испуганный вздох, шорох, быстрые шаги.
- Вы не ушиблись?! – взволнованный голос показался мне смутно знакомым, но шок от прикосновения холодного пола к моему лицу не позволил ответить сразу. Почему так тяжело? Я упал?!
Справившись с собой, я оттолкнулся от гладкой поверхности обеими руками и поднялся на ноги. Совсем близко от меня стояла та самая круглолицая светловолосая девушка, чью душу я только что тщательно разбирал на части. В её взгляде читалось беспокойство и легкое подозрение. К ней быстрым шагом подошла другая молодая женщина, в очках и с темными кудрявыми волосами. Стараясь казаться спокойным, я неловко им улыбнулся, сказал что-то про чёртовы скользкие полы, вполуха выслушал ответ и только тогда понял, что на самом деле в моей голове царит полная тишина.
Тишина.
Без тебя.
И времени.
Очевидно, я тут же изменился в лице, потому что обе девушки одновременно сделали шаг назад и нахмурили брови. Я перестал обращать на них какое-либо внимание и, почти рыча от злости, круто развернулся, побежав вниз по дороге, видимой только мне.
- А что мы тут стоим? – растерянно спросила темноволосая женщина и сняла очки, чтобы их протереть. – У тебя снова живот болит? Идти не можешь?
- Да нет, – как-то отрешенно отозвалась её спутница, с трудом отрывая взгляд от стены. Что она туда уставилась-то? В голове царил какой-то серый туман, будто в ней только что билась очень важная мысль, но уже успела ускользнуть. Вот так всегда.
– Живот болел, да. Я же поэтому за руль не села... Но сейчас как-то резко отпустило. Можем идти.

Я шёл вперед с закрытыми глазами.
Края дыры между мирами стремительно стягивались обратно, и каждый шаг по направлению к тебе давался мне с большим трудом. Это было похоже на мучительную пешую прогулку по дну океана, чьи тугие враждебные воды хотели утопить или хотя бы вытолкнуть меня на поверхность. Я знал, что мне здесь больше не место.
Я не мог уйти, не попрощавшись.
Ты сидел на железной скамье, под деревом, рядом с узкой пешеходной дорожкой, отделяющей город от берега Даугавы. Саксофон в плотном черном футляре был приставлен к краю скамейки. Жёлтый свет фонарей по-прежнему отбрасывал на землю тощие тени; теперь твои пепельные волосы, падающие на лицо, казались совершенно седыми. Со стороны ты был похож на худого, сгорбленного годами старика, присевшего передохнуть, но незаметно для себя увязшего в воспоминаниях о прошлом.
Я помнил твоё прошлое очень хорошо.

...дорога шла под уклон и упиралась в круглую поляну. Солнечные лучи искрами брызгали во все стороны, ранясь об острые наконечники стрел и сломанных копий. Тишину в воздухе нарушал только треск догорающего костра и еле слышный звук капающей крови. Я неторопливым шагом обходил поляну по кругу, время от времени ловил капли губами на лету и жадно облизывался. Не то чтобы мне слишком нравился вкус крови. Просто было любопытно.
Ты сидел в зарослях ежевичных кустов, с ног до головы покрытый грязью и глиной, с такой силой сжимая в руках костяные трубки авлоса, что побелели пальцы. На труп учителя, висящий на дереве вниз головой прямо напротив, ты старался не смотреть. Как и на содранную с него кожу, прибитую к стволу стрелой с пышным наконечником.
К тому времени, как ты вернулся обратно из ближайшей деревни, всё было давно уже кончено. И более чем ясно: проклятие, наложенное богиней Афиной на любого авлета, настигло и вас; бедный учитель разделил участь Марсия-фригийца, осмелившегося бросить вызов в музыкальном мастерстве самому Аполлону. Кое-как усмирив дрожащие руки, ты опустился на землю, поднес инструмент к трясущимся губам и начал дуть в него со всей возможной яростью, чтобы дозваться до зареносного бога во что бы то ни стало и мужественно принять свою смерть.
Чтобы не остаться здесь одному. Во что бы то ни стало.
То ли кифарит тогда прилег вздремнуть, то ли оказался всё-таки непричастен к делу рук родного брата твоего учителя, но в тот день вместо лучезарного бога к тебе из лесу впервые вышел я. Неслышно подобрался со спины, наклонился, втянув носом запах и бережно закрыл тебе уши ладонями. Ты сидел в кустах ежевики, продолжая играть вглухую, и дрожал всем телом, пока я, капля за каплей, вытягивал из твоей груди липкий зеленоватый ужас, похожий на длинную мертвую змею.
И наслаждался.
Потом ты молча сидел на земле, а я обходил поляну кругом и скучающе пробовал на вкус свежую кровь. Наконец, я собрался вернуться обратно тем же путем, что и пришел – через лес. Но когда проходил мимо тебя, ты встрепенулся, как ожившая статуя, поднес авлос к губам и сыграл еще несколько аккордов. Я остановился. Ты не глядя протянул руку влево и цепко схватил меня за запястье.
Без единого слова.
Я с неверием посмотрел сначала на собственое запястье, которое тебе как-то удалось ухватить, потом - на загорелый профиль твоего детского лица, упрямо смотрящего прямо перед собой, а затем и на трость авлоса, который ты всё ещё крепко сжимал свободной рукой.
Я слышал твою безмолвную просьбу и почему-то знал, что действительно вернусь.
Радуйся, patronum.


С тех пор ты много раз умирал и столько же раз - возвращался.
Я стоял рядом, когда твои девичьи пальцы закапывали под самшитовым деревом мёртвого пса в жертву богине Кибеле и закрывал тебе руками глаза, когда толпы смуглолицых киммеров грабили её храм, с улюлюканьем разбрасывая вокруг содержимое вырытой тобой могилы. Я часами молча смотрел на то, как ты играешь на кеманче во славу Великого Падишаха в разорённом Константинополе, и тихо подпевал вслед твоей детской песне, пока мы шли сквозь огонь в раздираемом бомбами Ковентри. Сначала ты звал меня, когда чего-то боялся, потом – от одиночества, еще позже – звал просто так. Такие как я всегда с легкостью оказывали людям услуги за нужную плату; такие как я не привыкли к тому, чтобы люди из жизни в жизнь помнили их имена. Ты напрочь забывал данные другим обещания, языки своих родителей и дорогу домой, но ты вспоминал, как открыть дверь и позвать меня к себе, едва прикоснувшись к первому музыкальному инструменту.
Со временем я даже запомнил твоё лицо.
Подойдя к скамье почти вплотную, я сел на неё с другого края. На то чтобы задержаться здесь без чужой помощи у меня по-прежнему уходило очень много сил, но сейчас даже для тебя я представлял только густую угольную тень, возникшую на землю рядом с твоей.
Мы смотрели на переливающиеся в электрическом свете воды Даугавы и молчали.
- Ну, что, Кассандр, - вдруг произнес ты хриплым голосом, отвыкшим от слов, - не надоел тебе ещё мой город?
Вопрос прозвучал спокойно, но я сразу почувствовал знакомое жжение на своих губах и улыбнулся.
- О, нет, – тихо произнес я, все еще не смотря в твою сторону, - нет, никогда.
Одна из двух теней, лежащих на земле перед железной скамьей, протянула руку и медленно накрыла живую ладонь своей.
Терпкий страх потери, потёкший в мою сторону, подарил нам ещё ровно одну минуту.



@темы: буквы